Историческое формирование рабочего класса и статус человека в обществе

Идея о том, чтобы судить успех и статус отдельного человека по экономической ценности его труда кажется вполне здравой в США 21 века. Но для многих людей иного времени и другого географического расположения это прозвучит абсурдно. Статус – это уважение и восхищение, которое испытывают окружающие, а также и высокое положение в обществе, сопутствующее этому – это спокон веков зависело от общественного класса, который передавался по наследству, на расовой и этнической принадлежности, благочестии, щедрости, доблести в бою и умении быть хорошим рассказчиком. И редко статус определялся умением быть выдающимся рабочим.

Аристотель утверждал, что тяжелый труд, хотя и необходим для функционирования общества, но по большому счету является уничижительным. Он писал, что рабочие, купцы и рабы не должны иметь гражданства, поскольку долгие часы работы лишают их свободного времени, необходимого для воспитания целомудрия (от англ. «to cultivate virtue» — «развивать достоинство, добродетель»). Рыцарям, представителям высших слоев средневековой Европы, часто запрещалось заниматься возделыванием земли или производством какой-либо продукции, чтобы они могли посвятить себя более достойным делам – сражениям и паломничеству. Что касается людей из низших классов, то им в целях выживания приходилось заниматься изнурительной работой, которая в редких случаях помогала добиться более высокого социального положения.

Для того, чтобы убедить рабочих и общество в целом в ценности наемного труда, необходимо проводить «длительное и постепенное воспитание».

Трудно разобраться в том, как люди, не принадлежавшие к элите, судили о социальном положении в различных доиндустриальных условиях. Они не оставили после себя никаких исторических данных. Но ясно одно, что первые рабочие заводов, как правило, не были мотивированы к тяжелому труду надеждой на большие заработки.

Макс Вебер, известнейший летописец эпохи возрождения трудовой этики, описал, как промышленный рабочий из ранних стадий индустриализации на самом деле был рад работать меньше даже при росте ставок на оплату труда. «Больший заработок даже не столько привлекал рабочих, как снижение в количестве вкладываемого труда» — писал Вебер в своем труде Протестантская этика и дух капитализма. Вебер писал, что убеждение рабочих и общества в целом в глубокой ценности наемного труда требовало «долгого и плавного просветительного процесса».

И просвещение такого рода принимало различные формы. Сидни Поллард, британский экономист и историк в области труда, писал, что с ростом промышленного труда в США и Европе в 18-19 веках, работодатели посвящали много времени и сил на распространение в мире убеждения и упорно отстаивали идею того, что тяжелый труд и сбережения представляют собой реальную ценность. Почти повсеместно церкви, часовни и Воскресные школы получали значительную поддержку от работодателей как для поощрения нравственного воспитания в его самом обычном смысле, так и для привития послушания», — утверждал Поллард.

Капиталисты приступили к разрушению существующей деревенской культуры с ее укладом относительно работы и отдыха, завязанными на сборе урожаев и церковных праздниках. Они отменили и наложили запрет на частые праздничные дни, которые были у ремесленников того времени, и посеяли убеждение, что распитие алкогольных напитков, которое является причиной частых прогулов на работе и вредит промышленной дисциплине, это дело греховное. В Викторианскую эпоху в книги по самосовершенствованию активно внедрялась пропаганда того, что тяжелый труд – это путь к статусу, общественной полезности и духовному спасению. Как писал в 1975 году первоначальник этого жанра Сэмюэль Смайлс: «Труд – это и одновременно и бремя, и наказание, и честь и удовольствие в одном».

По мере того, как эта новая трудовая этика распространялась среди различных народов и внутри общества на протяжении двух столетий, тяжелый труд, добродетель и успех сливались в новую единую меру статуса, в то время как источники инакомыслия теряли свою силу. К примеру, когда в середине двадцатого века американские женщины среднего и высшего класса все чаще брались за оплачиваемую работу, эта занятость стала вытеснять их обычные виды деятельности, такие как поддержание порядка в доме и добровольное участие в гражданской, религиозной и благотворительной деятельности. А эти занятия были основными причинами общественного уважения к женщинам в то время.

Но у такой перемены были определенные неоспоримые преимущества. Меритократические (то есть, когда ценятся только реальные заслуги) идеалы побудили многих представителей элит оказать поддержку в распространении общественного образования и создать равные условия для всех детей. И откровенное презрение к людям, основанное на устаревших обозначениях статуса – таких как социальный класс, раса или пол – «вышло из моды» во многих общественных кругах. Хотя, по факту, современные якобы меритократические системы все еще препятствуют достижению успеха выходцам из так называемых «расовых меньшинств», рабочих любых рас и даже «привилегированным» белым женщинам.

***

Приравнивание оплачиваемой работы к некоему статусу к тому же привело многих рабочих только к нервным расстройствам. В частности, автоматизация промышленности за последние 50 лет и упадок профсоюзов привели к тому, что огромное число людей, имеющих низкооплачиваемую работу в секторе услуг, вынуждены работать посменно и вообще не иметь никакой уверенности в завтрашнем дне. Когда все наше социальное положение расположено на такой вязкой почве, становится страшно.

Особенно это касается рабочего класса, для которого неспособность зарабатывать достаточное количество денег означает не только материальные трудности. Такое положение становится непреодолимой стеной для брака, поскольку как мужчины, так и женщины, склонны видеть способность мужчины твердо стоять на ногах в качестве неотъемлемого условия для вступления в брак.

Вместо того, чтобы просто сократить рабочие часы, постиндустриальная экономика создала огромное количество бесполезных рабочих мест.

Даже для тех, кому удается получить хорошо оплачиваемую работу, очень высока вероятность, что эта их работа попадет под очень широкую категорию, которую антрополог Дэвид Гребер называет «не работа, а полная херня» в своей книге «Фуфловые работы: Теория». В этой своей работе он определяет такую занятость как «настолько бессмысленную, ненужную и пагубную, что даже сам работник не может это оправдать». По мнению Гэбера, автоматизация за последние два века устранила большую часть действительно нужных работ. Но вместо рационального, казалось бы, сокращения рабочего времени, постиндустриальная экономика породила массы бессмысленных видов деятельности.

«Тех, кто работают на такой фуфловой работе, часто окружают хвала и престиж. Их уважают как профессионалов, хорошо платят и относятся как к людям высоких достижений – как к тем, кто может по достоинству гордиться родом своей деятельности», — пишет Грэбер. «И все же втайне они осознают, что ничего не достигли… Они пришли лишь к тому, что могут купить все эти современные игрушки и модные гаджеты, и они чувствуют, что все это основано на лжи, как оно все, собственно, и есть на самом деле».

Что еще хуже, так это абсурдная, но широко распространенная вера в то, что мы можем достичь успеха и смысла жизни на работе при условии, если будем достаточно сильно стараться, что заставляет нас верить в то, что это мы виноваты в ненадежности нашей работы. А если бы мы работали усерднее или лучше проявлялись на работе, то смогли бы добиться успеха, сочетающего финансовую свободу с пониманием того, что мы занимаемся действительно стоящим делом, имеющим практическую пользу для мира.

В этом плане работники обычно выбирают один из двух путей. Либо они пытаются превратить свою текущую работу в источник финансовой безопасности и удовлетворения, иногда даже проводя 80 часов в неделю на работе, либо искать самореализацию в другом месте.

По материалам статьи онлайн-журнала JSTOR DAILY

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *